Список авторовНачальная страницаБиографияСочиненияБиблиографияИсследования-комментарии-ссылки
 

Пьетро Помпонацци

Трактат о бессмертии души

Глава XIV,
в которой содержится ответ на возражения

Поистине тяжким и трудным кажется мне опровержение этих доводов [в защиту бессмертия души], и потому в особенности, что мнение о существовании душ после смерти общепринято, а как сказано во II книге “Метафизики”, трудно выступать против привычки (167).

Однако я хотел бы, насколько сумею, сказать нечто хотя бы вероятное об этом предмете.

Итак, отвечаем на первое возражение. Следует знать, что всякая вещь, во всяком случае совершенная, имеет некую цель. Но хотя цель обладает природой блага, как сказано во II книге “Метафизики” (168), тем не менее всякой вещи следует приписывать не то, что является наиболее благим, но лишь то, что ей подобает и соразмерно ее природе. Ведь хотя чувствовать лучше, чем не чувствовать, однако же камню не подобает чувствовать, и [чувство] не является благом для камня, не то он не был бы камнем. Поэтому если мы припишем человеку такую же цель, как Богу и интеллигенциям, то она не будет подобающей ему, ибо в таком случае это будет уже не человек.

Далее, следует принять и в особенности запомнить, что весь человеческий род может быть сравним с отдельным человеком. В человеческом же индивидууме существуют различные и многообразные члены, предназначенные для различных целей, с тем, однако, чтобы все они были устремлены к единой цели; так что в чем-то они все должны обладать общностью. Если бы нарушился этот порядок, то человек либо не существовал, либо существовал бы несовершенным образом. Все же члены приспособлены к общей пользе человека, и либо они необходимы друг другу, либо, по крайней мере, полезны хотя бы иногда, и один в большей, другой в меньшей мере. Почему сердце необходимо мозгу, а мозг сердцу, и сердце необходимо руке, рука же сердцу полезна, и правая рука полезна левой, и левая — правой, и всем им равно свойственна жизнь и природное тепло, и они нуждаются в [жизненном] духе и крови, как это явствует из книги “О животных” (169). Помимо же того, что в них общего, каждый член имеет специальное предназначение: одно—у сердца, другое—у мозга, иное— у печени и так далее, как в той же книге “О животных” говорит Аристотель, а более подробно — Гален в книге “О пользе частей тела” (170). Все эти предназначения или действия неодинаковы, но одно предшествует другому, одно — более, другое — менее совершенно. Ибо так как сердце, по Аристотелю, обладает высшим благородством и первенством, то благородна и изначальна его деятельность, и то же самое можно сказать о других членах. И хотя мозг, к примеру, не столь совершенен, как сердце, в своем, однако же, роде он может обладать совершенством.

Поэтому как все члены различаются между собой свойствами и размерами, так различается и каждый их род, хотя и в определенных пределах. Ведь не все сердца равновелики или подобны по теплоте, и то же относится к прочим членам. Нужно также заметить, что хотя между ними существуют великие различия, но различия эти не таковы, чтобы привести к раздору; в них должно существовать соразмерное различие. Превысив же меру, оно приведет либо к гибели, либо к болезни. А если бы не было этого соразмерного различия, то индивидуум не мог бы существовать. Действительно, если бы все члены были бы сердцем или глазом, животное не могло бы существовать: как в симфониях или концертах, если бы все голоса были одного порядка, не возник бы ни концерт, ни наслаждение [музыкой]; и таким образом все они устроены, что ни индивидуум в целом, ни какая-либо часть его не могут быть устроены лучшим образом, нежели это существует в действительности. И как Платон в “Тимее” (171) сказал, что Бог дал каждому то, что наилучшим образом подобает и ему, и Вселенной, так следует думать и обо всем человеческом роде. Ибо весь человеческий род подобен одному телу, составленному из различных членов, которые обладают различным назначением, но упорядоченных на общую пользу человеческого рода, и один нечто дает другому и получает от того, кому дает, и все они взаимодействуют.

Не все могут обладать равным совершенством, но одним оно дано в большей, другим в меньшей мере. Если же уничтожить это неравенство, род человеческий либо погибнет, либо будет лишен совершенства. Но есть у людей нечто, общее им всем или почти всем. Иначе они не были бы частями одного рода, стремящимися к единому общему благу, как это было сказано о членах отдельного человека. Поэтому неравенство между людьми (однако же соразмерное) не должно представляться раздором; но как в симфонии соразмерное различие голосов создает сладостное созвучие, так и соразмерное различие между людьми порождает совершенство, красоту, достоинство и наслаждение, несоразмерность же приводит к обратному результату.

Определив все это, отметим, что все люди должны для достижения этой общей цели быть причастны трем видам разума, а именно: созерцательному, деятельному и практическому. Ибо нет человека, если только он не убогий и достиг должного возраста, который не обладал бы чем-либо из этих трех видов разума. Ведь каждый человек хоть в чем-то причастен созерцанию, а быть может, и какой-нибудь из созерцательных наук. Потому что он знает хотя бы принципы, которые, как сказано во II книге “Метафизики” (172), суть как бы двери дома, которые знает всякий; ибо кому же не ведомы первые начала, такие, как: “о каждой вещи можно сказать, что она существует или не существует” и “не может одна и та же вещь одновременно быть и не быть”? Кто совершенно не ведает о Боге? о сущем, о едином об истине, о благе? — и так далее, что было бы слишком тяжело перечислять. А все это относится к метафизике. Это ясно и относительно природных вещей, поскольку они подлежат ощущениям, которые первыми сталкиваются с разумом. Это легко показать и применительно к математике, поскольку без знания чисел и фигур человеческая жизнь невозможна, и все люди знают часы, дни, месяцы и годы и многое другое, относящееся к астрономическим занятиям. Точно так же всякий, кто не слеп, знает нечто относительно видимого, а это предмет науки о перспективе, и кто не глух — о созвучиях, что относится к музыке. А что сказать о риторике и диалектике, когда Аристотель в предисловии к “Риторике” говорит: “Поэтому все люди в известной мере причастны к обеим” (173).

Что же касается деятельного разума, относящегося к вопросам нравственности, государственным и домашним, то совершенно очевидно, что каждому дано различение добра и зла и он является частью государства и семьи. Так что такого рода разум справедливо и в собственном смысле называется человеческим, как о том свидетельствуют Платон в “Государстве” и Аристотель в “Этике” (174). Что же до разума практического, то каждому ясно, что ни один человек не может без него существовать. Ибо без механических искусств и всего необходимого для жизни человек обойтись не может. Надо, однако, знать, что, хотя все люди не вполне лишены трех перечисленных видов разума, обладают они ими не в равной мере. Ведь созерцательный разум присущ не человеку, а богам, как говорит Аристотель в Х книге “Этики”; и Платон в “Тимее” говорит: “Философия есть величайший дар богов” (175), так что в этом человек никоим образом не имеет ничего общего с прочими животными. Поэтому, хотя и все люди обладают им в какой-то мере, лишь немногие могут обладать и обладают им в точном смысле и совершенно. Благодаря чему и оказывается, что та часть человеческого рода, которая целиком предана созерцанию, так же относится к человеческому роду, как сердце ко всему роду органов тела, хотя в этом и существует определенная широта возможностей, так что одни являются математиками, другие — физиками, иные же — метафизиками. Между всеми ими существует определенная широта возможностей, что достаточно очевидно. Практический же разум, являющийся механическим и низшим из видов разума, присущ всем людям. Более того, ему причастны и животные, о чем говорит Аристотель в книге “Истории животных” (176), так как многие животные сооружают себе жилища и совершают многие иные действия, для которых требуется наличие практического разума. И он в высшей мере необходим, так что большая часть людей привязана к нему. А женский пол почти полностью прилежит ему [практическому разуму], как то: ткет, прядет, шьет. Большая же часть людей предается занятию земледелием, а также различным ремеслам. И кто прилежит одному ремеслу, не может столь же успешно заниматься другим. Вот почему Платон в “Государстве” и Аристотель в “Политике” (177) предписали, чтобы подобно тому как один орган тела не может успешно осуществлять различные функции, так и ремесленник не должен заниматься различными ремеслами, ибо тогда он не преуспеет ни в одном.

Деятельный же разум поистине подобает человеку. И всякий человек, если он не убогий, вполне может в совершенстве следовать ему. И согласно ему человек абсолютно и в полной мере именуется добрым или дурным, согласно же созерцательному или практическому — только в некотором отношении и относительно. Ведь человек именуется хорошим или дурным соответственно его добродетелям и порокам. А хороший метафизик не называется хорошим человеком, но хорошим метафизиком; и хороший домостроитель не называется хорошим в абсолютном смысле, но хорошим строителем. Вот почему человек не будет считать себя оскорбленным, если его назовут метафизиком, философом или кузнецом; но если его назовут вором либо припишут ему невоздержанность, несправедливость, неблагоразумие и иные пороки, крайне вознегодует и вспылит, поскольку быть добродетельным или порочным — в нашей власти, быть же философом или строителем — не зависит от нас и не обязательно для человека. Из чего следует, что все люди должны и могут быть законопослушны, тогда как не все должны быть философами, математиками, строителями и т. п.

Ибо род человеческий не мог бы существовать, если бы не существовали столь великие различия, как выше сказано относительно членов человеческого тела.

Возвращаясь же теперь к предмету нашего рассмотрения, мы должны сказать, что цель человеческого рода в целом заключается в причастности ко всем трем видам разума, благодаря которым люди сообщаются между собой и живут и полезны либо необходимы друг другу, подобно тому как все члены в отдельном человеке обладают общностью в жизненном духе и во взаимодействии. И от этой цели человек не может быть свободен.

Но что касается деятельного разума, который собственно присущ человеку, то каждый должен обладать им в совершенстве. Ибо для сохранения рода человеческого каждый человек должен быть добродетельным в нравственном отношении и, насколько возможно, избегать порока. И порок вменяется ему в вину как его личный порок, в каком бы состоянии он ни находился, будь он нищ, беден, богат, зажиточен, состоятелен. Быть же причастным прочим видам разума не обязательно, да и невозможно. И это не требуется для человеческого рода: ибо мир не мог бы существовать, если бы всякий человек был созерцателем. Да и сам этот человек не мог бы существовать, так как один-единственный разряд людей, таких, как философы, не мог бы удовлетворить себя; а равно как если бы существовал только разряд строителей или иной какой-нибудь в этом роде. Не может быть, чтобы один мог в совершенстве осуществлять дело другого, не то что всех, как это происходит с различными членами человеческого тела.

Поэтому всеобщая цель человеческого рода заключается лишь в относительной причастности созерцательному и практическому видам разума и в совершенной причастности разуму деятельному. Ибо Вселенная сохранит свое совершенство, если все люди будут справедливыми, добродетельными и добрыми, но не в том случае, если все они будут философами, либо кузнецами, либо строителями. С нравственными добродетелями дело обстоит не так, как с искусствами и науками, где одно занятие препятствует другому и занятие одним мешает предаться другому. Но, как сказано в “Этике” (178), нравственные добродетели взаимосвязаны, и кто в совершенстве обладает одной из них, обладает всеми, отчего все должны быть справедливы и добры; быть же философом, математиком, зодчим — это цели частные, подобно тому как своя функция есть у мозга и своя у печени. И это неравенство в человеческом роде не должно порождать в нем зависть и вражду, как не порождает их различие между органами тела, но напротив того — единение и мир, в особенности потому, что каждый должен быть нравственным человеком, которому чужды такого рода пороки.

И как всякий элемент должным образом расположен в целом, взятом во всей его полноте, но некая часть его лучше другой — ибо не всякая часть огня достигает сферы Луны, кроме как будучи соединена с целым, и не всякая часть Земли есть центр мира, кроме как в смысле целого,— так и не всякий человек обладает конечною целью, пригодною для части [человечества], но только в качестве части человеческого рода. И ему достаточно быть причастным к общей человеческой цели.

Вот почему на довод [противников нашей точки зрения] следует сказать, что всякий человек может обладать целью, подобающей в целом человеку; но он не может обладать и не должен обладать той целью, которая присуща совершеннейшей части [рода человеческого], как не всякий орган может обладать совершенством сердца и глаза, иначе живое существо не могло бы существовать. Так, если бы все люди были созерцателями, не могло бы существовать человеческое сообщество. Вот почему необходимы различные климаты и различные области Земли. Стало быть, счастье, заключающееся в умозрении посредством доказательств, подобает не роду человеческому в целом, но лишь первейшей и главнейшей его части. И хотя прочие не могут достичь этого [вида] счастья, они, однако же, не вовсе его лишены, поскольку могут быть причастны в известной мере созерцательному, в известной мере практическому разуму и в совершенстве деятельному. И эта последняя причастность может дать счастье каждому. Ибо земледелец или кузнец, бедняк или богач, если он нравственен, может именоваться и поистине именуется счастливым и будет доволен своей участью. При том, что помимо нравственного счастья он может именоваться счастливым земледельцем либо счастливым зодчим, если он счастливо занимается земледелием или строительством домов, хотя и в этом случае они будут называться счастливыми не в собственном смысле. Ибо это не во власти человека в отличие от добродетелей и пороков. Ведь род человеческий не будет лишен своей цели, если всякий человек не будет таковым [земледельцем и т. п.], если не достигнет таких частных целей.

Что же касается дополнительного довода, а именно что такое созерцание как будто не может дать человеку счастья, поскольку оно крайне слабо и темно,— на это следует сказать, что хотя по сравнению с вечными сущностями это и так, равно как и применительно к познанию интеллигенции, однако для смертных не может быть ничего лучшего, как заметил и Платон в “Тимее”. И смертный не должен стремиться к бессмертному блаженству, поскольку бессмертное не подобает смертному. Подобно тому как бессмертный гнев не подходит смертному человеку, как сказал Аристотель во II книге “Риторики” 179. Поэтому мы с самого начала предложили, чтобы всякой вещи приписывалась соответствующая ей цель. Ибо если бы человек был благоразумен, он не стремился бы к невозможному, к тому, что ему не подходит: ведь такого рода блаженство присуще богам, которые никак не зависят от материи п от изменения. Противоположное этому происходит с человеческим родом, который занимает срединное положение между смертными и бессмертными сущностями.

Что же до следующего довода, а именно что цель должна доставлять чувство удовлетворения, а наше понимание счастья не удовлетворяет ни разум, ни волю человека, то на это следует сказать, что Аристотель в конце I книги “Этики” (180) не утверждает, что человеческое счастье есть совершенный покой, но, напротив того, говорит, что хотя человек и счастлив, но, однако, он не настолько постоянен в своем счастье, чтобы его не приводили в смятение многие вещи,— иначе он не был бы человеком; но они не отдаляют его от счастья, как не каждый ветер вырывает дерево с корнем, хотя и волнует его листву. Поэтому для человеческого счастья достаточно, чтобы существовало определенное неустраняемое постоянство, хотя бы и несколько подверженное смятению; и более того, это счастье достижимо в любом возрасте: ибо хотя в юности человек еще и не обладает достоверным знанием, подобающим зрелому возрасту, но, обладая тем, что подобает юности, он доволен им в этом возрасте и не стремится к большему, чем то, что ему подобает. Поэтому, как сказано, он и не мучится.

На следующий довод, что человек никогда не знает так много, как мог бы знать, и так ясно, чтобы не могло быть еще яснее, я отвечаю, что это не лишает его счастья, покуда он обладает таким знанием, которое подобает его состоянию, и если он со своей стороны делает все, что от него зависит. Ибо желания благоразумного человека заключаются в том, чтобы желать столько, сколько он может переварить, так что благоразумному мужу следует довольствоваться тем, что ему подобает и чем он может овладеть.

На приведенный далее довод, а именно: раз человек знает, что он может внезапно все потерять и все может быть многими способами разрушено, то это состояние скорее следует назвать несчастьем, нежели счастьем,— следует ответить, что только скупцу свойственно нежелание вернуть то, что он получил даром, если исходить из того, что человек смертей; ведь еще древние называли жизнь чистилищем, поскольку человек получает ее на том условии, что должен вернуть ее природе. Он должен возблагодарить Бога и природу и всегда быть готовым к смерти и не станет страшиться смерти, поскольку суетен страх неизбежного, и тогда он не усмотрит в смерти никакого зла.

Когда же утверждают, что, [если душа смертна], состояние человека было бы хуже, чем любого животного,— по моему мнению, это вовсе не философское рассуждение, потому что действия животных хотя и представляются достаточными в своем роде, не являются таковыми, когда речь идет о роде мыслящих существ. Кто предпочтет быть камнем или долголетним оленем, нежели сколь угодно низким человеком? К тому же благоразумный человек может сохранять спокойствие духа в любое время и в любом состоянии, хотя бы и мучимый телесными недугами. Более того, мудрый муж скорее предпочтет крайние несчастья и мучения пребыванию в невежестве, глупости и пороках. И неверно, что, наблюдая величайшие тяготы, отречение от телесных наслаждений, неясное познание вещей и легкую утрату приобретенных благ, он скорее будет склонен к порокам и материальным благам, чем устремится к приобретению знаний, если муж этот поступает по велению разума. Ибо самая малая частица знания и добродетели предпочтительнее всех телесных наслаждений и самих царств, в которых властвуют пороки и тирания. Поэтому первый довод никак не может убедить нас в бессмертии души.

На второе возражение, а именно что, допустив смертность души, мы никак не должны будем предпочесть смерть, мы ответим, что это никак не следует из принятия смертности души, но следует именно противоположное. Ведь в III книге “Топики” сказано: “Из двух зол следует выбирать меньшее”. А в III книге “Этики”: “Избирать надо благо, отвергать же зло” (181).

Поскольку же, предпочитая смерть за отечество, за друзей, ради того, чтобы избежать порока, люди приобретают высочайшую добродетель и приносят пользу другим, так что все одобряют такого рода деяния, и поскольку нет ничего выше и счастливее самой добродетели, то именно ее и следует предпочесть. Совершая же преступление, человек в высшей мере вредит обществу, а стало быть, и себе, так как сам он есть часть общества, и впадает в порок, что есть величайшее несчастье, так как он перестает быть человеком, как говорит Платон во множестве мест “Государства” (182), и потому этого всячески следует избегать. Следуя же добродетели, человек достигает счастья, хотя бы частичного и не длительного; следствием же греха является несчастье, ибо, по свидетельству Платона, порок есть несчастье, а в конечном счете — смерть, так как благодаря совершенному преступлению не достигается бессмертие, разве что в виде бесславия и позора.

Но очевидно, что первое есть меньшее зло, чем второе. И долгая жизнь в бесславии не предпочтительнее краткой похвальной жизни, так как жизнь человеческая, даже самая краткая, предпочтительнее сколь угодно долгой жизни скота. Ведь Аристотель говорит в I книге “Этики”: “Долгую жизнь только при прочих равных условиях следует предпочесть кратковременной жизни” (183).

В таком случае оказывается предпочтение не смерти самой по себе, так как она ничто, но праведному деянию, хотя за ним и следует смерть. Так что, отвергая порок, человек не отвергает жизни, которая сама по себе — благо, но отвергает порок, следствием которого явилось бы сохранение жизни.

Что же до аргумента, взятого из “Федона”, то Платон в “Государстве” и “Критии” (184) полагает, что, как следует отвергнуть жизнь, отягощенную неизлечимой болезнью, даже устранить ее из сообщества живых, так следует искоренить и душу, запятнанную грехом; и если бы душа жила вечно во грехе, то это было бы величайшее несчастье, поскольку для души нет ничего хуже порока. Но эти слова Платона касаются того, что может произойти в действительности. Ведь если бы люди не надеялись на лучшую жизнь после смерти, они несомненно переносили бы ее с величайшим трудом, так как они не ведают превосходства добродетели и низости порока. Ибо одни лишь философы и праведники, как говорят Платон в “Государстве” и Аристотель в IX книге “Этики” (185), знают, сколь велико наслаждение добродетелью и как жалки невежество и порок. Более того, Сократ в “Апологии”, написанной Платоном (186), говорит: “Смертна душа или бессмертна, смерть тем не менее достойна презрения”. И никоим образом не следует уклоняться от добродетели, что бы ни случилось после смерти. Точно так же, я считаю, следует толковать слова св. Фомы об “Апостольском Символе веры” (187): не то, чтобы следовало предпочесть преступления, нежели принять смерть, если бы душа была смертна (это, я полагаю, не допускает ни мудрость, ни истинное богословие), но что люди, не ведающие превосходства добродетели и гнусности порока, совершили бы любое преступление, лишь бы не умереть. Поэтому ради обуздания неистовых страстей человеческих и даны надежды на награду и страх наказания. О том же, что, даже и при смертности души, в иных случаях следует предпочесть смерть, свидетельствуют и многие поступки животных, относительно которых нет сомнений, что они смертны и руководимы природным инстинктом. Ведь сообщает же Аристотель в 30-й главе IX книги “Историй [животных]” (188), о чем упоминает и наш Вергилий в “Георгиках”, что пчелы ради спасения своей матки и всего сообщества идут на смерть (189). И там же пишет Аристотель, что самец каракатицы рискует жизнью ради спасения своей супруги. И в 37-й главе той же IX книги “Историй” (190) он сообщает, что один верблюд укусил до смерти своего погонщика за то, что тот заставил его обманным путем совокупиться с собственной матерью; и что один конь, обманутый таким же образом, совершил такое же преступление, но, едва узнав истину, покончил с собой, кинувшись в пропасть. И так как подобные поступки совершаются естественным образом, они согласны с разумом, поскольку, по суждению Фемистия и Аверроэса, природа направляема незаблуждающимся разумом. Следовательно, и у человека это происходит не вопреки разуму.

На третье же, главное возражение: что Бог либо не является правителем Вселенной, либо он правитель несправедливый — надо сказать, что [из допущения смертности души] не следует ни то ни другое. На это нужно ответить, что ни одно зло, в сущности, не остается безнаказанным и ни одно благо не остается, в сущности, без вознаграждения. Ибо надо знать, что воздаяние и возмездие двояки: одно существенно и неотделимо, другое же отделимо и привходяще. Существенное воздаяние добродетели есть сама добродетель, которая делает человека счастливым. Ибо человеческая природа не может достичь ничего более великого, чем сама добродетель, потому что она одна придает человеку уверенность и избавляет от всяческого смятения. Ведь в праведнике все согласно: ничего не боясь, ни на что не надеясь, он равно ведет себя в преуспеянии и в бедствиях, как сказано в конце I книги “Этики” (191). И Платон в “Критоне” сказал: “С человеком хорошим не бывает ничего плохого ни при жизни, ни после смерти” (192). И то же самое, но в противоположном смысле можно сказать о пороке: ведь возмездие грешнику есть сам порок, несчастнее и низменнее которого нет ничего.

А сколь превратна жизнь злодея и как следует бежать ее, с очевидностью показал Аристотель в VII книге “Этики” (193), где он доказывает, что злодею все враждебно: он никому не верит, ни даже себе самому, не находит покоя ни в бодрствовании, ни во сне и мучается тягчайшими недугами тела и духа — жалкая жизнь!

Так что ни один мудрец, как бы ни был он нищ, немощен телом, лишен земных благ, не предпочтет жизнь тирана или какого-нибудь погрязшего в пороках властелина, но разумно пожелает пребывать в своем состоянии.

Итак, всякий добродетельный человек вознаграждается своей добродетелью и счастьем. Отчего Аристотель в XXX книге “Проблем”, в 10-й проблеме (194), задавая вопрос, почему в состязаниях учреждаются награды, тогда как за добродетели и науки их не присуждают, объясняет это так: добродетель — сама себе награда. Ибо коль скоро награда должна быть выше состязания, а ничто не может быть выше благоразумия, то оно само себе есть награда. Противоположным образом обстоит дело с пороком. Поэтому ни один злодей не остается безнаказанным, поскольку наказанием ему служит сам порок.

Награда же и наказание являются привходящими [акцидентальными], если они могут быть отделены [от поступка], как деньги или всякого рода кара. И тогда не всякое благо вознаграждено и не всякое зло наказано. И в этом нет никакого несоответствия, поскольку они акцидентальны. Следует знать следующие два положения. Первое — что привходящая награда гораздо несовершеннее существенной, ведь золото ниже добродетели. И привходящее наказание много меньше существенного, ибо привходящая кара есть кара наказания, существенная же есть кара вины. И кара вины много хуже, чем кара наказания. Поэтому не имеет значения, если иной раз отсутствует привходящая кара, поскольку остается существенная. Во-вторых, следует знать, что когда благо вознаграждается привходящим образом, то существенное благо уменьшается и теряет свое совершенство. К примеру, если кто действовал добродетельно, не надеясь на награду, а другой — в надежде на вознаграждение, то поступок второго будет не столь доблестен, как поступок первого. Поэтому более существенно награжден тот, кто не получает привходящей награды, нежели тот, кто награжден привходящим образом. Точно так же тот, кто поступает порочно и наказывается привходящим образом, менее наказан, нежели тот, кто не понес привходящего наказания. Ибо кара вины больше и хуже, чем кара наказания, и, когда кара наказания присоединяется к каре вины, она уменьшает вину. Поэтому не наказанный привходящим образом более наказан по существу, нежели тот, кто понес наказание. Об этом свидетельствует и то, что пишет Лаэрпий об Аристотеле: когда Аристотеля спросили, что он извлек из занятий философией, он ответил: “То, что вы совершаете в надежде на награду и чего вы избегаете из страха наказания, я совершаю ради любви к благородству, добродетели и избегаю из ненависти к пороку” (195). А почему одни вознаграждаются или бывают наказуемы привходящим образом, а другие нет, не предмет настоящего рассуждения.

На четвертое возражение — относительно того, что, [если принять смертность души], почти вся Вселенная окажется введенной в заблуждение, так как все Законы полагают душу бессмертной,— можно ответить, что если целое, как многие полагают, есть не что иное, как совокупность частей, и если нет человека, не подверженного заблуждениям, как говорит Платон в “Государстве” (196), то не только не грешно, но даже необходимо допустить, что заблуждается либо весь мир, либо по крайней мере большая его часть.

Ибо, предположив, что существуют лишь три религии, а именно Христа, Моисея и Магомета, придется признать, что либо все они ложны и тогда обманут весь мир, либо ложны хотя бы две из них, и тогда в заблуждении пребывает большая его часть.

Надо, однако, знать, что, как говорят Платон и Аристотель, политика есть врачевание душ и намерение политика заключается в том, чтобы сделать человека скорее праведным, нежели ученым. Но идти к достижению этой цели нужно в соответствии с различиями между людьми разного ума. Ибо одни благородны, обладают от Бога доброй природой, склонны к добродетели единственно из-за ее благородства и отвращаются от пороков единственно из-за их гнусности. И эти люди (хотя они крайне немногочисленны) наилучшим образом предрасположены к добродетельной жизни.

Другие же менее расположены [к добру], и они помимо благородства добродетели и низости порока поступают праведно также и из-за наград, почестей и похвал и бегут пороков из-за наказаний, таких, как бесчестье и позор. И эти находятся на второй ступени.

Иные становятся добродетельными в надежде на некое благо и из страха перед физическим наказанием, и поэтому, чтобы они следовали такой добродетели, политики учредили денежные награды и почести и прочее в этом роде, а чтобы они избегали пороков, учредили наказания — либо денежные, либо по отношению к чести и телу, то ли убивая преступника, то ли лишая его каких-либо членов.

Некоторые же вследствие жестокости и подлости своей природы не движимы ничем из сказанного, как учит повседневный опыт. Поэтому и положили, чтобы праведникам было в иной жизни вечное воздаяние, а грешникам — вечное возмездие, чтобы в величайшей мере их устрашить.

Большая же часть людей если и поступает хорошо, то скорее из страха вечных мучений, нежели в надежде на вечное блаженство, так как мучения более знакомы [людям], чем эти вечные блага.

И так как этот вымысел может пойти на пользу всем людям, на какой бы ступени они ни находились, законодатель, видя склонность людей ко злу и стремясь к общему благу, постановил, что душа бессмертна, заботясь не об истине, но только о добронравии, чтобы наставить людей в добродетели. Поэтому политика не должно за это винить. Ибо как врач многое выдумывает, чтобы вернуть больному здоровье, так и политик сочиняет притчи, чтобы исправить граждан. Ведь в этих притчах, как говорит Аверроэс в Прологе к III книге “Физики” (197), не заключена, собственно, ни истина, ни ложь. Подобным же образом и няньки ведут своих воспитанников к тому, что считают полезным детям. Если человек здоров и умом и телом, то ни врач, ни нянька не нуждаются в подобных выдумках. Так что если бы все люди находились на указанной первой ступени, то они и при том, что душа смертна, поступали бы праведно. Но почти никто не обладает таким предрасположением [к добру]. Поэтому необходимо было использовать иные способы. В этом нет ничего дурного, так как природа человеческая почти полностью погружена в материю и лишь в малой мере причастна разуму, человек дальше отстоит от интеллигенции, чем больной от здорового, ребенок от мужа и невежда от мудреца. Не удивительно поэтому, что политик прибегает к подобным средствам.

В пятом же, главном возражении выдвигались два довода: один — относительно привидений, которые видели близ могил, второй — относительно сновидений. На первый из них надо сказать, что, во-первых, многое встречающееся в историях на самом деле не что иное, как басни. Во-вторых, в местах погребений, как и во многих иных, воздух очень густой как из-за испарений от трупов, так и из-за холода камней и по многим другим причинам, которые приводят к сгущению воздуха. Действительно, как сказано в III книге “Метеорологики”, в главе “О радуге” (198), “такой воздух с легкостью воспринимает образы окружающих предметов, подобно тому как зеркало отражает формы”. Поэтому невежественные люди принимают образы, которые они видят в сгустившемся воздухе, за сами видимые там вещи. Так ведь и дети, видя отражения в зеркале или в воде, верят, что то, что они видят, действительно находится там. Вот и Аристотель сообщает о некоем человеке со слабым зрением, который, увидев ночью свою тень, принял ее за преследующего его человека. От этого и случается, что невежественные люди такое случайное состояние воздуха принимают за души умерших. Этому способствует также воображение и общее мнение. Поэтому, как сообщает Аристотель во 2-й главе книги “О сне и бодрствовании” (199), люди, даже наяву, под воздействием страха и других страстей верят, что видят предметы, на самом деле не существующие, как это случается и с больными. В-третьих, часто это случается из-за обманов и хитростей дурных священников, как об этом можно прочитать в последней Книге Даниила (200) об идоле Бэла. Действительно, многие священники и настоятели храмов превратили четыре кардинальные добродетели в тщеславие, жадность, чревоугодие и распутство, а за этими пороками следуют и все другие. Поэтому, чтобы достичь желаемого, они и пользуются такими обманами и ухищрениями, что, как мы знаем, иногда происходит и в наши дни. В-четвертых, многие истории греков и римлян повествуют об удивительных явлениях, о том, что в момент рождения и смерти достопамятных мужей являлись чудеса, что в высшей степени достоверно. Рассказывает же Светоний Транквилл в книге “О двенадцати цезарях” обо многих знамениях и посредством птиц, и через прорицания богов, и многое иное. Так же и Плутарх в книге “Жизнеописания замечательных мужей”. Да и наш Вергилий в конце I книги “Георгик” пел так:

А между тем недаром земля, и равнина морская,

И зловещатели псы, и не вовремя вставшие птицы

Знаки давали. Не раз бросалась на нивы циклопов,

Горны разбив и кипя,— и мы это видели! — Этна,

Клубы катила огня и размякшие в пламени камни,

Частый оружия звон Германия слышала в небе.

К землетрясеньям дотоль непривычные, вдруг содрогнулись

Альпы, в безмолвье лесов раздавался откуда-то голос

Грозный, являться порой таинственно-бледные стали

Призраки в темную ночь, и животные возговорили.

Дивно промолвить! Земля поразверзлась, реки недвижны.

В храмах слоновая кость прослезилась и бронза вспотела (201).

Столь же многообразные знамения упоминает и Лукан. И во II книге Маккавеев, в главе 5, пишется так: “Около этого времени Антиох предпринял другой поход в Египет. Случилось, что над всем городом почти в продолжение сорока дней являлись в воздухе носившиеся всадники в золотых одеждах и наподобие воинов, вооруженных копьями, и стройные отряды конницы, и нападения и отступления с обеих сторон, обращение щитов, множество копьев и взмахи мечей, бросание стрел и блеск золотых доспехов и всякого рода вооружения. Почему все молились, чтоб это явление было ко благу” (202).

Поэтому прежние объяснения не могут быть полностью опровергнуты. И отвергать подобные факты было бы, на мой взгляд, великим упрямством и бесстыдством. Поэтому здесь нужно рассуждать иначе. Итак, допустив, что это не выдумки, или обманы, или плоды нашего воображения, следует сказать, что христиане и вообще почти все Законы, и Платон, и Авиценна, и многие другие полагают, что это совершает либо Бог, либо его посланцы, которых мы называем, когда они благие, ангелами, а когда злые — демонами. Правда, между ними существует некоторое различие, но сейчас не об этом речь. И все эти [авторитеты] безусловно принимают бессмертие и множественность человеческих душ, как это хорошо известно. Но это очевидно противоречит словам Аристотеля, согласно которым не существует нематериальных субстанций, кроме тех, что движут небесные круги, ибо в XII книге “Метафизики” (203) он полагает число интеллигенции соответствующим числу небесных кругов. И нет в подлунном мире никакого явления, которое не возводилось бы, согласно ему, к первому движению, как ясно из VIII книги “Физики” и I книги “Метеорологики” (204). Далее, на мой взгляд, это не может быть доказано па основании очевидных природных доводов. Поэтому здесь мы выйдем за пределы естественных границ, которые мы, однако же, поставили себе в самом начале. Поэтому Александр Афродисийский, как сообщает св. Фома в дискуссионном вопросе “О чудесах” в параграфах 3 и 10, в тексте вопроса (205), сказал, что это происходит от отделенных субстанций, посредством небесных тел, согласно силам звезд, соответственно их конъюнкциям и оппозициям. И действительно, если допустить эти явления, то, согласно учению перипатетиков, иначе и нельзя сказать, потому что весь этот низший мир сопределен высшему, так что всякая здешняя сила управляется оттуда, как сказано в начале “Метеорологики” (206). И это мне представляется вполне разумным. Ведь Александр считает, что Бог и интеллигенции имеют попечение о вещах этого низшего мира, как на основании его суждения замечает св. Фома в изложении 56-го текста II книги “О небе” (207). И сам Александр определенно признает это в книге “О фатуме” (208).

Поэтому соответственно условиям времени и места Бог занимается делами этого низшего мира и имеет попечение о царях и пророках, а равно и иных событиях. И то обстоятельство, что иногда появляются такие знамения, о которых идет речь в книге Маккавеев, означает будущие войны, как их обозначила судьба; хотя, быть может, по Александру, их и можно было бы избежать, поскольку в книге “О фатуме” он полагает волю свободной (209). И не удивительно, что подобные явления могут образовываться небесными телами, поскольку они одушевлены благороднейшей душой и порождают и вершат все дела земного мира.

Подобным образом можно сказать и о том, что сообщают Тит Ливии, Светоний, Вергилий, Плутарх и Лукан. Ибо если определенные признаки предшествуют весне, лету и иным временам года, то насколько более должны быть интеллигенции озабочены судьбами людей! Это чрезвычайно легко обнаружить. Ибо я не припомню ни одного читанного мною жизнеописания какого-нибудь прославленного в любом роде деятельности мужа, чтобы его рождению, смерти и даже многим его деяниям не предшествовали многочисленные знамения. И то, что платоники именуют гением или домашним демоном, перипатетики называют генитурой [положением небесных тел, светил в момент рождения], ибо один рождается при одном расположении светил, другой при ином. И если мы можем это объяснить без подобного приумножения демонов или гениев, то излишним представляется и прибегать к ним, не говоря о том, что это не созвучно разуму.

Небесные же тела соответственно своим способностям производят эти удивительные явления ради пользы смертных, и особенно людей, поскольку человеческая природа причастна божественности. Ведь сообщает же Аристотель в книге III “Историй [животных]”, в 20-й главе (210), что на острове Лемнос у козла из сосков, которых у него была пара близ гениталий, надоили столько молока, что из него изготовили сыр; и когда хозяин этого животного вопросил оракул, то получил ответ, что его ожидает большое приращение стада, и потом узнали, что так и произошло.

Если, стало быть, бывают знамения, касающиеся скотов, то тем более должны быть они и для людей! И однако св. Фома многими тонкими доводами опровергает это мнение. Он говорит, что, во-первых, это случается неупорядоченным образом; то же, что происходит согласно природе, то, согласно II и VIII книгам “Физики” (211), совершается в определенном порядке. Во-вторых, такого рода явления не могут быть возведены к воздействию небесных тел, как, например, прорицания, в особенности предсказания будущих событий, поскольку такие вещи могут исходить только от существ, обладающих разумом. Прорицатели же по большей части неодушевленны либо лишены разума, например когда заговаривают животные или в воздухе слышны человеческие голоса, и тому подобное. В-третьих, происходят некоторые явления, которые не могут быть произведены силой небесных тел, например когда жезлы превращаются в змей. Так что это никакой не ответ.

Мне же эти рассуждения представляются вовсе бездоказательными. На первое возражение можно сказать, что такие явления происходят упорядоченным образом — и во времени, и по месту, и по определенным причинам, и т. д. Свидетельством этому то, что многие астрологи умеют их предсказывать,— и относительно будущих знамений, и о переменах в государстве, и применительно к определенным местам, как это многократно наблюдалось. А что нам это кажется нерегулярным, то это происходит от нашего незнания. Относительно второго, столь возвеличенного св. Фомой возражения я не хочу сказать, что оно меня удивляет, но что я его не вполне понимаю. Такого рода явления и прорицания, согласно ему самому, происходят от интеллигенции, благих или дурных, по Божьему попущению, и от человеческих душ, отделенных от тела. Но тогда это не формы их тел, одушевленных либо неодушевленных, речи которых мы слышим. Стало быть, они только двигатели. Почему же тогда интеллигенции — двигатели небесных тел — не могут производить с помощью своих орудий то, что в таком множестве и столь значительно делают попугаи, сороки, вороны, дрозды и прочие?

Я не понимаю, почему он столь решительно это отвергает, в особенности если учесть, что, согласно его собственному суждению, изложенному в 51-м вопросе I части “Свода” (212), ангел говорит либо производит иной звук посредством воздушного тела, сгущенного и сформированного. Но небесные тела посредством своих сил и звездных конъюнкций совершают эти и гораздо более значительные вещи, так что и животные совершают поразительные вещи; это очевидно по отношению к камням и травам — стало быть, и по отношению к ним [животным]. И это подтверждается тем, что Примиритель (213) в изложении 26-й проблемы в разделе XI — “Почему некоторые обретают речь, едва родившись” — сообщает: “Гали Аббенрагель пишет так в трактате “О рождениях”: Царь наш позвал нас потому, что одна из его жен родила сына, и восхождение было в 8 градусах Весов, в пределе Меркурия, и в нем находились Юпитер, Венера, Марс и Меркурий. И собралось тогда множество астрологов, и каждый из них высказал свое суждение. А я молчал. Тогда царь сказал мне: Что с тобой? Почему ты не говоришь? — И я ему ответил: Дайте мне три дня времени, потому что если сын ваш доживет до третьего дня, то с ним произойдет великое чудо. И когда новорожденному исполнилось 24 часа, он заговорил и стал делать знаки рукой. И царь сильно ужаснулся, и тогда я сказал: Возможно, что он произнесет некое пророчество и совершит некое чудо. И тогда мы с царем пошли к младенцу. И младенец сказал: Я родился несчастным и рожден, дабы предсказать утрату царства Агедеир и погибель племени Альман. И тотчас же упал и умер. И все произошло так, как он сказал”.

Итак, этот младенец говорил либо посредством духа, либо сам по себе. Первое исключено, поскольку Гали не сумел предсказать посредством астрологии те события, о которых он заговорил. Следовательно, он говорил от себя, то есть изнутри, и не благодаря знанию, которое он получил от какого-либо человека, следовательно, благодаря силе интеллигенции и небесных тел. Поэтому такое может произойти и в других случаях.

Если же на это возразят, что всякая наука и знание происходят из предшествующего знания, то на это следует сказать, что это не наука и не собственно знание. Признаком чего является то, что эти прорицатели, когда они выходят из состояния исступления, ничего не припоминают, более того, даже отрицают, что они это говорили. Но они движимы небесным побуждением, почему Платон в “Меноне” и во многих других местах говорит: “Ведь пророки в исступлении провозглашают правду, но сами, однако же, не ведают, что говорят”. И в 1 проблеме XXX книги “Проблем” сказано (214): “Сивиллы и вакханки и все, кто, как считают, вдохновляются божественным духом, побуждаемы бессознательно”. И Примиритель там же, в изложении, говорит (215): “Я слышал от достойного доверия врача, что некая неграмотная женщина, будучи в состоянии меланхолии, говорила на хорошем латинском языке, а едва выздоровев, забыла об этом”. Что происходит не иначе, по-видимому, как из соотношения тела с движением звезд.

На третий довод следует ответить, что перипатетики сказали бы, что это обман, который многие совершают изменением либо среды, либо глаза. Либо, если это истинно, то мы выходим за поставленные нами пределы рассуждения, поскольку мы исключили из них чудеса. Что же далее добавляли насчет сновидений, то мы согласны и относительно гораздо больших чудес. Ведь и Аверроэс, не считающий души множественными, в главе “О дивинации во сне” (216) полностью допускает все это; равным образом и Гален, считающий душу смертной. И даже во врачевании многое узнавалось через сновидения. Но все это вовсе не доказывает, что душа по природе своей бессмертна, а лишь то, что боги пекутся о вещах низшего мира. Поэтому они и через знамения наяву, и посредством сновидений во многом наставляют и [многое] предрекают в человеческих делах, о чем подробно говорит Аверроэс. А то, что рассказано об этих аркадиах, неудивительно, поскольку Платон в V книге “Государства” (217) говорит: “Бог — отмститель убийцам чужеземцев”. Рассказ же о памфилийце — это притча для удержания граждан от порока. А почему одни остаются безнаказанными, а другие подвергаются карам,— это не предмет настоящего рассмотрения. И Комментатор касается там многих прекрасных и трудных вопросов, которые выходят за пределы нашего обсуждения.

На шестое возражение, относительно одержимых демонами, ответ очевиден из сказанного. Ибо все такие люди либо мучимы черной желчью, либо безумны, либо находятся в состоянии исступления, либо близки к смерти и далеки от человеческих размышлений. От этого и происходит то, что они как бы неодушевленны и неразумны; благодаря этому они способны воспринимать воздействие небесных движений и более побуждаемы и ведомы лимфатическим импульсом, нежели действуют самостоятельно. Очевидный признак этого заключается в том, что, как говорит Платон и с чем согласен Аристотель, они не понимают, что говорят, но, подобно животным, движимы чуждой им силой. Отчего и существует пословица, что пророчествуют дети и безумцы, а мудрецы и владеющие собой люди этому чужды. И этому не следует удивляться, ведь пишет Аристотель в IX книге “Историй [животных]”, в главе 31: “Во времена, когда пришельцы из Мидии высадились близ Фарсалии, вороны исчезли из Афин и Пелопоннеса, как если бы обладали неким чувством, посредством которого, побуждаемые им, сообщали друг другу о будущих событиях” (218). Если вороны предчувствовали такого рода будущие события с неба, почему бы не могли обладать этой способностью и люди, которые, обладая ничтожным разумом, недалеко ушли от воронов? Пусть возражающий нам обратит внимание на животных, от которых и авгуры воспринимают свои предсказания. А что гадательное искусство не вполне бессмысленно, о том свидетельствует история греков и римлян. И Платон в “Законах” постановил, чтобы в благоустроенном государстве не пренебрегали искусством прорицания (219). И Аристотель в 16-й главе I книги “Историй [животных]” и во 2-й главе и в 1-й главе IX книги (220) приводит некоторые примеры гадательного искусства.

И если птицы и многие другие животные, лишенные разума, могут давать предсказания от впечатлений, получаемых ими от небесных сил, то почему бы не могли это делать и люди, им подобные? Это подтверждается тем, что и астрологи не могли бы предсказывать с такой точностью, если бы небесные силы не запечатлевали свои воздействия на явления низшего мира. А если иногда они, как кажется, лгут, то это происходит потому, что либо они неопытны в своем искусстве, либо они неточно рассчитывают генитуру, либо это происходит благодаря свободе воли, господствующей над силами небесных тел.

На седьмое возражение следует сказать, что Аристотель никак не считал душу бессмертной, но придерживался противоположного мнения. И это достаточно ясно следует из I книги “Этики” (221), когда он говорит, что для умерших нет ни пользы, ни вреда, так как они ничто, а [польза и вред важны] только для их репутации у потомков. Ибо мертвым присуще лишь такое бытие, какое было в уме у Гомера. На 2-ю главу II книги “Экономики” следует сказать, что либо эти женщины имели заслуги перед богами при жизни—ибо там не сказано, что после смерти,— либо если после смерти, то это надо понимать как репутацию, которая осталась у них, для того чтобы побудить других женщин к подобным поступкам.

На восьмое же, и последнее возражение, что порочные и бесчестные люди, сознающие свои преступления, считали душу смертной, а святые и праведные — бессмертной, нужно сказать, что далеко не все негодяи придерживались мнения о смертности души и далеко не все благоразумные люди считают ее бессмертной. Мы ведь с очевидностью наблюдаем, что многие дурные люди верят Законам, хотя и соблазняются страстями. И в то же время мы знаем, что многие люди святой и праведной жизни полагали душу смертной. Ведь и Платон в I книге “Государства” (222) говорит, что поэт Симонид был муж божественный и превосходный, а он полагал, однако же, душу смертной. И Гомер, как сообщает Аристотель во II книге “О душе” (223), считал, что чувство не отличается от разума. А кто не знает, сколь велики были достоинства Гомера? И Гиппократ, и Гален, мужи ученейшие и превосходные, считаются сторонниками этого мнения. Так же думали Александр Афродисийский, великий Альфараби, Абубахер, Авем-папе, а из наших — Плиний Младший, Сенека и многие иные. Например, Сенека в VII книге “Писем к Луци-лию” в письме 54, которое начинается словами “Долгий отпуск дала мне внезапно налетевшая хворь”, а еще яснее в “Утешении к Марции” (224) утверждает, что душа смертна, и перечисляет многих других преданных наукам и ученейших мужей, придерживавшихся того же мнения; и это потому, что они видели счастье в одной добродетели, а несчастье в пороке, и презирали все прочие блага, кроме тех, что служат добродетели, и отвергали все те, что препятствуют добродетели.

Следует учесть и то, что многие мужи считали душу смертной, но писали, что она бессмертна. Они поступали так из-за склонности людей ко злу, лишь в малой мере причастных или совсем не причастных разуму, которые, не зная и не любя духовных благ, склоняются только ко благам земным. Поэтому их необходимо врачевать такого рода выдумками, подобно тому как врач обращается с больным, а нянька — с неразумным ребенком.

На этих основаниях, я полагаю, могут быть разрешены и иные возражения. Так, из того, что сказано, очевиден ответ на обычное рассуждение, что если душа смертна, то человек должен целиком предаться телесным наслаждениям, совершать любое зло ради личной пользы и бесполезно было бы богопочитание, и вознесение молитв, и жертвоприношения, и прочее в том же роде. Ибо так как человеку естественно стремиться к счастью и избегать несчастья, а счастье, как сказано, состоит в добродетельных деяниях, несчастье же — в преступлениях и так как богопочитание, вознесение молитв и жертвоприношения являются в высшей степени добродетельными деяниями, то мы и должны всеми силами к ним устремляться. И напротив, кражи, грабежи, убийства, низменные наслаждения являются пороками, которые превращают человека в скотину и лишают его человеческой природы, так что мы должны всячески воздерживаться от них.

И особое внимание надо обратить на то, что действующий праведно, не ожидая никакой иной награды, кроме самой добродетели, поступает намного добродетельнее и благороднее, нежели тот, кто ожидает какой-то еще награды сверх добродетели. И кто избегает порока из-за его гнусности, а не из страха наказания, положенного за порок, очевидно, более достоин похвалы, нежели тот, кто избегает порока только из страха наказания.

Грех ненавидят благие, любя добродетель.

Грех ненавидят дурные, страшась наказаний (225).

Поэтому считающие душу смертной гораздо лучше защищают добродетель, нежели те, кто полагает ее бессмертной. Ведь надежда на воздаяние и страх возмездия привносят в душу нечто рабское, что противоречит самим основаниям добродетели.

Для подкрепления этого мнения следует знать, что, как учит Аристотель в книге “О возникновении животных”, природа действует постепенно и упорядочение, таким образом, что не соединяет непосредственно крайность с крайностью, но между крайностями располагает среднее. Так, мы видим, что между травами и деревьями посредствуют кустарники, между растениями и животными — неподвижные живые существа вроде устриц и других в том же роде [существ], и так дальше по восходящей линии. То те внушает нам и блаженный Дионисий [Ареопагит] в 7-й главе книги “О божественных именах” (226), говоря, что божественная мудрость соединяет пределы высших природ с началами низших. Человек же, как сказано, есть совершеннейшее животное. Поэтому среди материальных вещей человеческая душа занимает первое место и, следовательно, будучи соединенной с нематериальными, является средней между ними. Среднее же в сравнении с крайностями именуется по отличию от них. Поэтому в сравнении с нематериальными сущностями душа может считаться материальной, а в сравнении с материальными — нематериальной. И она не только достойна такого наименования, но и причастна свойствам крайностей: ведь по сравнению с белым зеленое не только именуется черным, но и воспринимается глазом как черное, хотя и не в такой сильной мере.

Поэтому и душа человека обладает как свойствами интеллигенции, так и свойствами материальных вещей, благодаря чему, когда она совершает действия, в которых согласуется с духовными сущностями, она именуется божественной и превращается в божество; когда же действует подобно животным, как бы превращается в животное: ведь за коварство называют ее змеей или лисой, за жестокость — тигром и так далее.

Ибо нет ничего в мире, что хоть каким-нибудь свойством не могло бы иметь общего с человеком, почему заслуженно называют его микрокосмом, или малым миром. Ведь говорят некоторые, что великое чудо есть человек, поскольку он является всем миром и способен обратиться в любую природу, так как дана ему власть следовать любому, какому пожелает, свойству вещей (227). Справедливо ведь говорили древние в своих притчах, утверждая, что некоторые люди становились богами, другие львами, иные волками, иные орлами, те рыбами, эти растениями и камнями и так далее, так как одни люди следуют разуму, другие — чувству, а третьи — растительным силам и т. д.

Следовательно, те, кто телесные наслаждения предпочитают нравственным или разумным добродетелям, скорее превращаются в зверей, чем в богов, а те, кто предпочитают богатство, уподобляются золотому металлу; одних поэтому должно именовать животными, других — безумцами.

Итак, из того, что душа смертна, вовсе не следует, что должно отвергать добродетели и стремиться к одним наслаждениям, если только кто не предпочтет животное существование человеческому, или стать безумцем, а не разумным и понимающим человеком.

Надо, однако же, знать, что хотя человек причастен, таким образом, к материальному и нематериальному миру, но о его причастности материи говорится в собственном смысле, ибо он весьма далеко отстоит от нематериального; о его причастности животным и растениям говорится не в собственном смысле слова, но лишь имеется в виду, что он их содержит в себе, находясь ниже нематериальных сущностей и выше материальных вещей. Поэтому он не может достигнуть совершенства нематериальных сущностей, почему людей следует называть не богами, но святыми или божественными. Зато человек не только может сравниться со зверем, но и превзойти его, ибо некоторые люди бывают куда более жестоки, чем звери, как говорит Аристотель в VII книге “Этики”: “Плохой человек в десять тысяч раз хуже зверя” (228). И то, что сказано о жестокости, может быть отнесено и к другим порокам.

И если столь гнусен порок, и так мерзостна жизнь порочного человека, и противное можно сказать о добродетели, то кто же, даже и при том, что душа смертна, предпочтет порок добродетели, если только не предпочтет быть зверем или хуже зверя, нежели быть человеком! Отчего, и т. д.

назад

вперед

Пьетро Помпонацци. Трактаты “О бессмертии души”, “О причинах естественных явлений”М.: Главная редакция АОН пои ЦК КПСС, 1990.



Возврат:  [начальная страница]   [список авторов]   [страница автора]


Все содержание (C) Copyright РХГИ, 1999-2004